С этого момента она угощала Ружену с той беспокойной настойчивостью, какую обычно проявляла к несимпатичным ей людям.
Вся компания взялась украшать рождественскую елку. По
правде говоря, старая пани наслаждалась этим обычаем больше молодых внуков. Спать легли довольно поздно. В половине второго ночи Нелла, долго читавшая в постели, заметила свет на материнской половине, встала, накинула халат и пошла к матери. Мать сидела за большим письменным столом с зеленой лам пой, напоминавшей о временах старой Австрии. Глядя на этот стол, Нелла вспоминала отца, умершего десять лет назад, и видела его в такие моменты более отчетливо, чем даже на портрете. Старая пани подняла от книги расходов голову, всклокоченную, [но еще не поседевшую, и посмотрела в сторону дверей. Очков она не носила, но смотрела словно сквозь очки. Глаза на ее лице по ходили на лежащую восьмерку. — Мамочка, что ты делаешь? Почему не спишь?
— Все равно мне не уснуть,— коротко отозвалась мать,—
в от и подсчитываю расходы.
— Сейчас? От этого ты и вовсе не уснешь. — Днем на такие дела нет времени,— сказала старая пани.— Ты не представляешь себе, сколько хлопот с этим рождеством. и по всему вдовьему дому раздавались радостные возгласы и ее распоряжения. Через минуту в ней уже начнут бороться любовь к детям и любовь к порядку в доме, где дети все перевернут вверх дном. Как обманчив был голос в телефоне! Да разве мать стара! Она до сих пор принимает холодный душ, ходит по горам, по долам.
«Люцерной» уже сияет на рекламе ее имя.
Актриса, взяв сумочку и песика, вышла, а Ружена убрала скорлупки.
Девушки из парикмахерской собирались на вечеринку и с не
терпением ждали конца рабочего дня. И охота же вам! Те, которым идти было некуда, нервничали, вспоминали о матерях, о далеком родном доме и о проклятой жизни. Ружену гоняли каждую
минуту. Все еще под впечатлением визита актрисы, Ружена летала туда и сюда, приносила флаконы, усердно чистила тазики
и столики, терла их так, что они могли бы загореться, не будь
они из стекла. Жалко, что нельзя петь за работой. Почему так
спешила Ружена? Тонику из пивной «На небе» она давно дала
(отставку, никакой другой парень не ждал ее за углом, и все же
она чувствовала, что влюблена. В кого? В себя, в пани Гамзову,
в актрису, во всех и ни в кого. Во всех встречных мужчин, во
всех женщин, которым она подражает, а их столько в жизни и
на экране, что голова идет кругом. Ружена влюблена в кара
куль, в перчатки актрисы, в огни большого города. С ума можно сойти оттого, что приходится часами стоять около мастериц,
которые красят волосы старым дамам. Земля буквально горит
под ногами: страшно, что жизнь проходит, надо спешить. Это зов
города. Мать выбежала в сад и обнялась с Неллой. Она была совсем легко одета и обдала Неллу теплом тела, запахом хлеба, печи, родного гнезда. Массивная, рослая дама вела дочь и внуков, об няв их всех разом, и по всему вдовьему дому раздавались радостные возгласы.
И тебе не стыдно? — сказал он.— Послушай, мальчишка, я на своем веку видел побольше твоего. Я участвовал во взятии Боснии и Герцеговины. А спроси у меня, занимался ли я подобными пакостями. Нет, никогда.
Покрасневший Ондржей взглянул на дедушку, отвернулся, прыснул со смеху и выскочил из комнаты. Ах, уж эти мальчишки! В дни ссор с матерью Ондржей убегал за город, он мчался по проспекту, мимо магазинов, где особенно много покупателей толпилось около витрин с низкосортной дешевкой, и мечтал о мести и о славе. Короткие кривые улочки шли в гору и упирались в Жижковский холм, как в стену. Он видел свои похороны: за гробом идет мать, она горько жалеет, что обижала его, но уже поздно. С ней подавленный Станислав и пани Гамзова с мокрым от слез платочком. Одновременно Казмар (энергичное лицо, прищуренные на солнце глаза; стоит около самолета; этот снимок обо шел все газеты) покупает патент па прославленное изобретение Ондржея — автоаэрогидроплан. Он хорош тем, что поднимается с любого места без разбега. Станя, иди скорей! — крикнула необычно оживленная
Еленка, приоткрыв дверь швейцарской.— К нам пришла на обед
негритянка.
Ружена вскочила и произнесла имя известной чернокожей танцовщицы из варьете. У них в парикмахерской знали обо всех сенсациях.
— Нет, совсем не такая веселая гостья,— холодно ответи ла Елена, не входя в швейцарскую: мол, поторапливайся.
Да, да, Анна Урбанова тоже видела сегодня негритянку, когда та шла наверх с двумя мужчинами. Негритянка была в дорожном костюме и «до чего страшна лицом.
Журналисты разошлись, и Гамза с Саксом повезли миссис
гарвей в шахтерский городок. Может быть, митинг там запретят,
но надо сделать все возможное.
Одним махом перескочив через последние две ступеньки, Еленка побежала на почту с телеграммами протеста, счастливая, что ей поручили это дело. Она вдруг поймала себя на том, что на обратном пути бежала напевая. «Дура,— сказала она себе,— думаешь, этим все спасено?» И все же она шла и по-детски мечтала, как было бы хорошо, если бы в американском посольстве получили сразу миллион телеграмм, так что в Праге не хватило бы почтальонов, чтобы доставить их. Вагон телеграмм, тонны телеграмм,— и так во всей Европе, во всем мире… Ах нет, все это делается только для самоуспокоения, чтобы доказать самим себе — что-то, мол, де лается. Или все-таки это поможет?
Когда Елена пришла домой, мать отвернулась, пошла в дру гую комнату и стала с чем-то возиться — спиной к дочери.
Елена заметила это и подошла к ней — она хорошо знала мать.
— Мама,— сказала она просительно, потянув мать за ру кав,— этим ты им не поможешь. Мама!
Интереснейшие вещи: стеклянный шар с засушенным жуком внутри — его не вынешь, и как он туда попал? — оббитая корзиночка с цветами из Карловых Вар, покрытыми известковым налетом, стереоскопическая трубка, в которую, если заглянешь, видна красочная китайская пагода. В эту комнату мальчиков пускали только в чистых ботинках, и поэтому визит туда казался еще желаннее. Станя, иди скорей! — крикнула необычно оживленная
Еленка, приоткрыв дверь швейцарской.— К нам пришла на обед
Она ничего не упустит. Девичьи глаза, очарованные девичьи глаза, на что только они не насмотрятся за день! И все для того, чтобы суметь нарядиться не хуже других. Девушка в городе всеми фибрами своего существа стремится к городскому лоску. И все, что останавливает ее внимание, она утрирует: увидела в ком-то один бантик — нацепит себе три, услышала запах духов — надушится до одурения. Ружена идеализировала Неллу. Она любила ее и поэтому хотела быть такой, как Нелла. Ружена поступила ученицей в дамскую парикмахерскую на Жижкове. Там у хозяина был патефон и пластинки с сентиментальными песенками. Мальчишка-кельнер из распивочной «На небе» ухаживал за юной парикмахершей. Она не отвергала его, хотя он был лопоухий; ведь девушке, которой идет пятнадцатый год, нельзя без поклонника. Но когда пел голос в патефоне, она вспоминала не Тоника, чей образ был затянут табачным дымом распивочной. В такие минуты Ружена грезила о Нелле, представляя ее в анфиладе неведомых, сияющих вал. Образ человека, каким он представляется со стороны другим людям, особенно неискушенным, всегда имеет некую инерцию прошлого. вращающегося прожектора. Иелле кажется, что под самые ее окна взметаются радужные гребни ядовитых волн. Семья — очень чувствительный организм. Коготок увяз — всей птичке про пасть. О, тише, тише! Будь осторожен со светочем правды. С деть ми надо быть бережным. Ты не хирург, ты нянька: качай колыбельку и пой. Не поддавайся власти бензинового века. В век авиации детям все равно нужна твердая почва под ногами.
Ондржей осматривал и обнюхивал фордик со всех сторон. Это была потрепанная, но еще исправная машина. Когда Гамза купил ее, она уже наездила тридцать тысяч километров. Дети ухаживали за ней: Ондржей поливал из шланга, Станислав мыл громадной губкой, Елена протирала кожей. И машина держалась, машина не сдавала. Как она скрасила первые дни жизни Ондржея в Праге! Пани Гамзова позволяла ему за городом переключать скорости и тормозить ручным тормозом. Когда в машину наливали бензин, Ондржей стоял с серьезным видом, как страж, и придерживал бензиновый шланг. Он старался почаще прикасаться к машине и ко всем ее замечательным приспособлениям. Цветной столбик жидкости в насосе опа дал, на циферблате в машине клонилась стрелка, в утробе форда что-то булькало, запах бензина был восхитителен, машина богатырски пила. Хватит, напоили лошадку, немало она набегалась! Если никто не смотрел, Ондржей украдкой гладил машину по крылу. Однажды из машины стало капать масло. Пани Гамзова уже хо тела ехать в мастерскую. Они (Нелла и Станислав) всегда спешат, не хватает терпения — не могут хорошенько осмотреть машину. А всего-то пустяки: ослаб болт. Ондржей подтянул его —и все в порядке. Как здесь тихо,— наверное, слышно даже движение часовой стрелки.
беспокойное после военное поколение упивается восторгами мимолетных чувств, все так переменчиво, жизнь подобна резким контрастам света и мрака в луче Надвигаются новые, еще неведомые времена. Почва усколь зает из-под ног семьи Гамзы, как из-под ног тысяч других
Нелла видела, как водка губит семьи, подобно смертоносной
болезни, видела, как чистые господа, коллеги ее мужа, с легким
сердцем скупают продаваемое с молотка, пропитое имущество бедняков — жалкие лачуги и клочки земли — и не без выгоды пере
продают его. Нелла узнала, как землевладельцы умеют, воспользовавшись невежеством людей или корявой подписью соседа, оттягать участок земли у простого человека. Такой документ, правда,
не имел силы, когда дело касалось собственности государства или
императора, но он исправно действовал против малограмотного
бедняка. Запродал ты тело и душу дьяволу, значит, пиши пропало!
Жизнь изобретательнее любой литературы, и в книгах не было ни
таких злодеев, ни даже благородных хрестоматийных героев, которых не превзошли бы живые люди. Но Нелла видела не только
неумолимую нужду; видела она и то, с какой хмурой решимостью
помогают друг другу бедные люди. Жена Калала — рабочего шоколадной фабрики — родила четверых детей, а кормили они пятерых: как-то незнакомая женщина попросилась к ним переночевать; утром, оставив младенца, она пошла искать работу и не вернулась. Жена Калала покормила малыша с ложечки. Потом Калал
сказал: «Варишь на четверых, сыт будет и пятый!» Так и оставили ребенка у себя.
Через несколько лет мать, которая тем временем вышла за муж, потребовала ребенка.
Нелла вдыхала запахи орешника, вишни, целебных трав, сухой листвы. Она медленно шла по дорожкам (здесь все за медлялось), даже не глядя на увядающие редкие растения и не вспоминая
И как назло — это работник временный, незастрахованный. Предприниматель и страховая касса начинают спихивать пострадавшего друг другу. И если даже в конечном счете Гамза выиграет это дело, еще неизвестно, не помрет ли тем временем пострадавший с голоду.
Пишущая машинка рассказывала множество таких историй. Гамза составлял апелляции, кассации, протесты против определений суда, ходатайства о пересмотре дел. Коммунист-рабочий Го-рейц был осужден за поджог и уже второй год сидел в тюрьме. Гамза как юрист голову готов был дать на отсечение, что Горейц осужден невинно. Приговор вынесли на основании весьма сомнительных, по мнению Гамзы, свидетельских показаний. Все свидетели были членами правого профсоюза, из которого обвиняемый вышел за месяц до события. Было также известно, что плохонькая фабрика солидно застрахована от огня. У Горейца туберкулез, он не выживет в тюрьме! Может быть, просить о помиловании, скавала Нелла, ведь это будет скорее? Нет, пусть даже так, Гамза и слушать не хотел о помиловании. Надо добиться пересмотра, реабилитировать человека или, в худшем случае, показать общественности, что у правосудия две меры — одна для правых, другая для левых.
— Разве при лично взрослому мальчику идти по улице с мамой? Что я, младенец, что ли?»
Боль в ушибленной ноге вдруг дала о себе знать, а с ней вос кресли воспоминания о прошедшей ночи и тайные опасения; по
дойдя к дому, Станислав уже хромал, ступал осторожно и, казалось, превратился из рослого мальчика в маленького озабоченного
старика с лбом.
Мальчики вышли из пивной, не глядя друг на друга. Стани слав светил фонариком. Ондржей остановился на лестнице и предложил:
— Давай поменяемся: ты мне фонарик, а я тебе ножик — на
время.
Но Станислав буркнул, что ему надо домой, и помчался вверх по ступенькам. Его вдруг охватил страх. А что, если дома случилась беда? Вдруг он прозевал, вдруг без него случилось такое, что он мог бы предотвратить?!
Мать встретила его словами:
— А неплохо вы погуляли, мальчишки, я за вас очень и очень рада. Вы хорошие ребята.
Станислав заметил в передней шляпу отца и с облегчением вздохнул.
И снова все сидели за семейным столом, где бывает так скуч но. Отец и Елена играли в шахматы, мать ела виноград на свой особый манер: сперва выплевывала кожицу и зернышки в руку, потом клала их на тарелку. В открытое окно проникал шум города и уныние начинающегося учебного года.
Отец и мать! Каждый чужой мальчик интереснее, чем они. Дотошные существа, которые вечно чего-то от тебя хотят: то чтобы ты сходил постричься, то чтобы не хлебал суп, а ел как обычную еду.
— Извини,—сказал он.—Видишь ли… нам с Урбаном надо
поговорить с глазу на глаз.
Барышня усмехнулась, словно говоря: «Ага, понимаю».
— Я на десять минут забегу кое-куда, но чтобы ты уже был
дома, Станя. До свидания, Урбан! — Взглянув Ондржею в глаза,
она пожала ему руку так, словно знала его давно.
Когда она ушла, Ондржей спросил шепотом:
Станислав принужденно усмехнулся: — Ну, моя мама. «Придет же в голову этим матерям,— думал он.
Это образцовая семья. Все женщины, приходившие в бакалейную лавку, рассказывали Анне Урбановой, как хозяин пивной хочет заполучить Ондржея. Анна была но прочь, дело было за мальчиком. В пивной работа не тяжелая, Опдржей будет сыт, до дому два шага, и сразу начнет получать чаевые. У хозяина пивной по было детей; кто знает, вдруг он полюбит мальчика и отпишет ему свое заведение. То-то было бы счастье! Ондржей, конечно, не останется до конца своих дней в этой дыре. Он женится на владелице хорошего трактира, а потом приобретет вокзальный ресторан. Анна приглядывала бы за персоналом, чтобы не воровал. Она уже представляла себе, как сидит за буфетом, одетая в вязаный жакет, рядом с ней сифоны, пирамиды из шоколадок-пралине, две большие стойки с апельсинами и букеты искусственных цветов. Зеркала отражают всеми любимую старую хозяйку, которая так энергична, несмотря па свои годы. Приборы звякают о фарфор, монеты падают па мрамор, Анна Урбанова перехватывает резиночкой и убирает в кассу связку зеленых кредиток, новых, красивых, словно выглаженных, проводит кончиками пальцев по их благородной, гладкой поверхности. Ключи она всегда бы носила с собой… Если человек всем пожертвовал ради детей, он заслуживает благодарности.
Но Ондржей засмеялся, когда мать заговорила о пивной. Ничего лучшего для меня не придумали? — сказал он.— Плохо вы меня знаете.
— Учишься в Праге, я тебя содержу, ты ешь мой хлеб… да еще на мои деньги пьешь шампанское, милый! Я пил чай…
