Книги Марии Пуймановой|

Он выделил голосом слово, чуждое его словарю. Вы думаете, у нас такое безвыходное положение? - тихо спросил Витька. Нет, почему. Нас могут снять отсюда в любой час — случайно или в результате каких-то планомерных поисков.
Боюсь только, что где-то уже найдены следы потерпевшей крушение шхуны и поиски решено прекратить. Что ж, резонно. - Юрий Викентьевич похлопал Витьку по плечу. - Я не умею утешать, скорее я способен нагнать тоску, а?.. крепкий, чтобы противостоять невзгодам. Короче говоря, мы должны быть готовы к худшему.
Вы хотите, чтобы я возвратился в лагерь? Хочу ли я!.. Вы обязаны возвратиться.
Плечи у Витьки сникли. Я ведь слишком громко разговариваю, слишком громко смеюсь, и не так рублю дрова, и вообще я для него законченный тупица!
Положим, это неправда, это мнительность, - мягко возразил Юрий Викентьевич. - Да, он привык повелевать, читать нотации, это у него есть, что поделаешь, - слава! Не у всех такие крепкие позвоночники, чтобы не завибрировать под тяжестью славы. Он резковат — что поделаешь, нервы, мы попали в основательную переделку. Иногда они сдают и у спортсменов. Нужно быть терпимей к нему.
Витька пристально посмотрел на Юрия Викентьевича. У Витьки сухо блестели глаза.
К нему быть терпимей! Подумаешь, какая примадонна! Пусть он идет ко всем чертям.
Юрий Викентьевич присел на койку: ему нельзя было стоять в кубрике во весь рост. Наверное, его утомлял этот разговор.
У нас общая платформа, - сказал он сдержанно, - поймите вы это. Не глупите. Самое последнее дело в нашем положении отвечать грубостью на грубость. Да это и недостойно мужчины — вести себя на манер базарной торговки.
Это он ведет, - обескураженный изменившимся тоном Юрия Викентьевича, пробормотал Витька.
Вы ему не уступаете, к сожалению. Уж во всяком случае, он старше — поищите в вашем багаже капельку элементарного уважения, где оно затерялось там у вас, среди какого тряпья?.. И потом, нужно учиться умению владеть своим голосом. Не нужно кричать. Крик — следствие болезненных эмоций. Когда-нибудь я вынужден буду сказать об этом и Станиславу. Но для начала говорю вам.
Витька молчал. Он не знал, какие тут говорить слова. Стыдно было признаться даже самому себе.

Но сейчас ему не оставалось ничего кроме как подождать, пока схлынет толпа и освободится привратник, у которого можно спросить, куда обратиться. Люди шли бег конца, лица, сонные и покрасневшие от холода, исчезали за воротами, уходили в тень, и взамен приходили другие такие же. Под мышками они держали потертые портфели из искусственной кожи, купленные в казмаровском кооперативе. Все были в коротких пальто и шарфах от «Яфеты», в кепках с козырьком — эта одежда походила на обмундирование армии труда; у каждого был свой контрольный листок, своя жизнь, и в этом была тайна. Незнакомые люди, и каждый словно лист за семью печатями. Так они шли. Женщины держались вместе, образуя островки в мужском потоке. Иногда слышались женские голоса, певучий говор девушек — улецкая речь создана для женщин. Шли деревенские девчата в платочках и широких юбках, шли барышни в беретах, шли пожилые женщины — девы Марии и святые Людмилы — все к Казмару. А там, на востоке, где еще не занималась заря, низко, над самыми гребнями гор, висела утренняя звезда, будто перезревшее яблоко, и светилась ярким светом, напоминая о домашнем очаге, овчинах, петухах, хуторах, пашнях.. И было черно от толпы. Казалось, что людей шло гораздо больше, чем на самом деле, что с ними и те, кого они оставили дома: молодые жены в еще теплых кроватях, спящие дети, свернувшиеся калачиком, и старухи, и дровосеки, и родственники, живущие где-нибудь за океаном, это всё очень хорошо.