Пять самолетов, похожие на стрекоз, летели строем диких гу сей. Это были красивые машины. Ворчание пропеллеров то затихало, то нарастало в просторе неба, озаренного алыми лучами солнца. Мальчики стояли взволнованные. Потом они бросились бежать за самолетами и, ей-богу, какую-то секунду не отставали от них. На бипланах с продолговатым корпусом, похожих на тело чайки, мальчики увидели чехословацкие опознавательные знание и номера на бортах. Станислав уверял, что видел пилота. Самолеты исчезли. Мальчики обсуждали, сколько груза поднимает такой самолет и сколько их надо, чтобы разбомбить Прагу. — Твой папа тоже против войны? — спросил Станислав. — У меня нет отца.
— Развелись? — сорвалось у младшего Гамзы. Мальчик из Льготки удивленно посмотрел на него. — Мой отец умер в этом году на святую Анну,— сказал он.
Станислав смутился.
— Когда мы будем большие,— сказал он, чтобы развеселить Ондржея,— у каждого человека будет свой самолет. Как теперь велосипед.
— Держи карман шире! — скептически отозвался Ондржей, и в его голосе прозвучала интонация матери. Оптимизм мальчика с электрическим фонариком внушал ему недоверие.
— «Люцерной» уже сияет на рекламе ее имя.
— Актриса, взяв сумочку и песика, вышла, а Ружена убрала скорлупки.
— Девушки из парикмахерской собирались на вечеринку и с не
терпением ждали конца рабочего дня. И охота же вам! Те, которым идти было некуда, нервничали, вспоминали о матерях, о далеком родном доме и о проклятой жизни. Ружену гоняли каждую
минуту.
Но попробуй-ка найти человека в загородном местечке: улицы без названии, только перенумерованы. Домики похожи один на другой как две капли воды,— опять эти кубообразные домики, вроде как бы детеныши тех, больших! Словно кубики из игрушечного строительного ящика, они были расставлены по косогорам. Заборов в Заторжанке не было, только тротуары; весь поселок представлял собой цветущий сад, и люди здесь жили счастливо, словно на картинке «Четыре времени года». Ондржей шел, глядя на номера, над головой у него потрескивали ветки. Он не увидел, а скорее догадался по этим звукам, что на деревьях находятся люди и собирают сливы. На траве стояли корзины, на дороге во многих местах попадались сломанные ветки. Ондржею захотелось, как в Льготке, стащить сливу. Его ладонь щекотало холодком, он уже ощущал во рту вяжущий, кисловатый сок надкушенной сливы. От этого сока стягивает нёбо, и он брызжет прямо на Тонду Штястных, того самого, которого взрывом оторвало палец… Но где там, здесь не наворуешь слив здесь у деревьев есть глаза! Стояла ясная осень.
Вы явились на день раньше. А время — деньги, прия тель! — язвительно сказал Колушек своим бабьим голосом.— Уж
эти пражане, всего у них избыток!
У Колушека было серьезное лицо, но он, видимо, забавлялся смущением Ондржея.
Яркий свет проник в окно вагона. Ондржей открыл глаза.
У самого вагона он увидел широкие фабричные окна и большой
цех, в котором виднелись контуры громадных машин. Чья-то
тень мелькала за огромными окнами, человек нагибался, выпрямлялся и снова склонялся, словно осматривал что-то. Вокруг было
темно, и все это походило на видение. Ондржей вскочил на ноги,
испугавшись, что проедет Улы, схватил чемоданчик. Какая-то
женщина в платке, пронизанном по-монашески, певучим, убаюкивающим говором успокоила его: пусть, мол, сидит, надо подо
ждать еще минутку, к тому же поезд идет только до Ул. «К Казмару? — допытывалась она.— Очень вы молоденький».
Ондржей выехал из Праги накануне вечером. Сейчас было раннее утро, еще темно. Пока он клевал носом, пассажиров при было, множество людей село в вагон на последних станциях; молодежь, женщины — все охали на работу к Казмару.
Ондржей в полной готовности стоял у дверей, чуть вздраги вая от утренней стужи и нервного ожидания, и смотрел вперед. Поезд медленно двигался, и сверкающий куб здания был виден, казалось, сразу с фасада и с боков. Внутри лампионы, словно мишени, отмечали этажи; для путешественника, смотревшего из окна поезда, эти огни смещались и как бы поворачивались, а когда Ондржей зевнул то увидел много интересного.
Старший
брат влепил братишке затрещину и отнял у него мяч. Судье
остался свисток, с которым он беспомощно бегал около ссорящихся!
и оглушительно свистел.
Подбитый игрок стоял в стороне.
Отдел личного состава был еще закрыт. До открытия оставался час. Ондржей сел на скамейку в садике напротив. Он чувствовал себя как попрошайка, у которого перед носом захлопнули дверь, а через минуту ему снова надо идти побираться. Вынув скудный завтрак и свой старый ножик, он принялся за еду. При этом Ондржей мрачно думал, что со вчерашнего дня он превратился из Ондржея Урбана, члена своей семьи, любимого товарища Станислава, подростка, известного в доме своей сноровкой, в какого-то мальчишку, в того человека. Но ведь и дедушка бывал грубоват с людьми, что уж говорить о такой твердыне, как Улы. На верное, меня не примут, посмеются надо мной, выгонят за то, что я слишком молод…
Огни электрических лампочек, желтевшие в синеватом рас свете, неподвижный сквер с дорожками, выкроенными так аккуратно в стриженой траве, что просятся обратно на лист чертежной бумаги, кирпичные стены, возвышающиеся среди застекленных зданий, фабричная подвесная дорога с еще мертвыми вагонетками в разных концах, дымящиеся в тумане горы — все это было похоже на далекое воспоминание, а собственная поездка казалась Ондржею фантастической.
Во второй половине дня Ондржей согласно уговору отправился в загородный поселок Заторжанку к приветливому работнику Мишкержику.
Отец Ондржея, слесарь Вацлав Урбан, умер, когда мальчику шел одиннадцатый год. Вацлава похоронили в родной Льготке на Маречковом кладбище. Анна, жена Урбана, была уроженкой Праги. После смерти мужа она записала за детьми их долю наследства и, поколебавшись, что было свойственно ее характеру, по совету родственников решила переехать к отцу, в Прагу. Говорили, что это делается ради детей. Пути взрослых неисповедимы; Ондржею разлука с родным краем показалась хуже смерти.
У семьи Урбана не было ни полоски земли, но Ондржей чув ствовал себя хозяином всего края. Я не хочу приукрашивать моего героя. Сказать, что он любил природу, было бы все равно что уве рять, будто мальчик любит свой палец. Только люди, испорченные городом, умиляются, глядя на цветущую лужайку, контур сосны на небосклоне или огни заката. Ондржей скатывался кубарем с ко согора, бросал шишки в девчонок, бил из рогатки скворцов. Лук оп смастерил из вербы, а рогатка у Ондржея была из бука, что рос в лесу у Черной скалы; Ондржей дважды срывался оттуда; впрочем, это не важно. Вместе с друзьями Франтой Суком и Тондой Штястных, которому взрывом патрона оторвало палец, Ондржей бродил по лесу, увязая по колени в прелых листьях. Однажды они поймали жука-рогача, великана среди жуков; по дороге домой жук прокусил Ондржею карман. Над головами мальчиков в таин ственном лесном сумраке пронзительно кричала неведомая хищ ная птица. Может быть, орел. Мальчики невольно заговорили шепотом.
