Книги Марии Пуймановой|

Станислав неподвижно смотрел на две бесполезные не таящие никакой угрозы, остро сломавшиеся половинки; разумеется, не это его остановило.
Его остановили слова Юрия Викентьевича:
Однажды я чуть не убил человека. Каким же это манером? - без любопытства спросил Станислав, еще клокоча и пыша жаром возмущения.
Я был в оккупации под Можайском. Лет мне тогда было, вероятно, пятнадцать, если даже не меньше. Но сложение мое уже и тогда впечатляло. Жили мы вдвоем с матерью, отец мой, комбриг — я до сих пор помню этот ромб в петлицах — расстрелян был в годы репрессий. Он преподавал в военной академии. Впрочем, я не о том… Так вот, однажды я возвращался откуда-то в свою деревню через опытное, как оно называлось еще до войны, хозяйство и прихватил необмолоченный сноп, решив, что для пропитания с него удастся вытрясти малую толику зерна. На беду меня заметили, и из ближней избы выбежал бригадир — он работал бригадиром и до прихода немцев, - а с ним два солдата в касках, с автоматами. Бригадир вопит мне еще издали: «Ты что, такой-сякой,снопы воруешь, распустила вас Советская власть!»
Немцы тоже что-то кричали и уже готовы были стрелять. Я бросил сноп и ушел подальше от греха.
Бес меня попутал, и вторично, уже когда немцев прогнали, на этом же самом опытном поле я вознамерился срубить на дрова усохшее дерево. Надо сказать, что мы с мамой были приезжими в этой деревне, эвакуированными, и жилось нам без натурального хозяйства туго. Ну вот, только я успел тюкнуть раза два по дереву, как откуда ни возьмись опять все тот же бригадир, а с ним агроном…
Наверное, бригадир не узнал меня и как закричит: «А, туда-сюда, дерево рубишь, думаешь, это тебе при немцах?!»
Ну, тут я буквально задрожал от ярости, не знаю, что со мною стряслось. Замахнулся я на бригадира топором и рассек бы его к чертям собачьим надвое, если бы агроном не перехватил руку…
Стало тихо у костра, Стало очень тихо, только угли сипели, скрипуче пощелкивая и чадя.

Как-то не тем мысли заняты, знаете. А вы думаете, у вас получилось бы? Видите ли, прыжок с трамплина требует немалой отваги. Со стороны легко иронизировать.
Юрий Викентьевич пожал плечами.
Конечно, стать прыгуном очень не просто. Я бы, наверное, не смог. Но если ты это можешь, мне кажется, вовсе не обязательно на все события в мире, на отношения между людьми, на «микро» и «макро» смотреть именно с этой точки зрения, с точки зрения удачливого прыгуна… свысока и неразборчиво…
Ага, мол, ты не осмелишься прыгнуть с трамплина, - поддакнул Витька. Кишка, мол, тонка… А мне это запросто — раз плюнуть и растереть.
Щенок! - сказал Станислав, бледнея. Витька вскочил с чурбана так, что тот покатился в сторону. Станислав был там, за костром. Витька подошел к костру, и языки пламени, почуя порох его одежды, ресниц и волос, изогнулись. Напряженно и с дрожью зазвенел Витькин голос, вскидываясь и опадая, как это пламя:
Нет, я не щенок! В мои годы умирали на фронте, бросались грудью на пулеметы. Вы не смеете говорить о моем возрасте так безответственно! Кстати, вам было куда больше лет, чем мне, когда началась войны. Но вы ее провели в тишине, берегли свое тренированное тело для послевоенных спортивных побед, для прыжков с трамплина…
Губы у Станислава угрожающе повело в сторону. Юрий Викентьевич, казалось, никак не реагировал на страстную тираду паренька. Он только прекратил на полуслове запись в полевом дневнике, раздумчиво прижал карандаш к губам.
Точно так же сейчас вы бережете свой драгоценный спортивный организм от воздействия разных нежелательных факторов, - стремительно продолжал Витька, и никто в эту минуту не смог бы зажать ему рот, - во имя будущих побед над девушками — и той, что с обложки, и другими…
Станислав тяжело и туго, с усилием отпрянул — так сжимается пружина, но тут же и сел на свою бочку, задержанный движением Юрия Викентьевича.
В руке шефа сухо хрустнул карандаш.

Надзирательная притча. Она рассказана с умыслом? Не знаю. А впрочем, не бойтесь. Она без подтекста. Юрий Викентьевич сунул огрызки сломанного карандаша в карман. - Мне просто удивительно и задним числом неловко, что, оказывается, я способен на такие «взрывы естества». Мне это чуждо в общем-то…
Гм… - недоверчиво помычал Станислав; он хотел что-то сказать, но не успел.
Витька с сухим осадком в голосе пробормотал: Зря не тюкнули того бригадира. Он заслужил, и нужно было тюкнуть.
Юрий Викентьевич сощурил глаза, призадумался, как бы в самом деле решая про себя, не допустил ли он тогда оплошности, даровав жизнь такой гадине.
Видите ли, Виктор, - медленно проговорил он, - человек должен быть выше этакого молодеческого разгула: захотел — тюкнул, не захотел — не тюкнул. Нужно держать себя в кулаке.
Утром Витька ушел жить на шхуну. Там вполне можно было оборудовать под жилье какой-нибудь закуток: кубрик или трюм. Конечно, сыровато, но он приспособил печку для жидкого топлива, которой пользовались японские рыбаки, под дрова. А дров хватало — начиная прежде всего с обломков самой шхуны. Вообще здесь был бы неплохой лагерь — ближе к холодам поневоле придется сюда перебазироваться.
Он представил, как, не дождавшись его к обеду и ужину, начнут в лагере беспокоиться. Как Станислав пренебрежительно скажет: да он на шхуне, где же еще ему быть? Тоже мне Робинзон Крузо. Что она рассчитывает там найти?
А Юрий Викентьевич пожмет плечами и ответит что-нибудь необязательное, вроде:
Между тем все эти банки-тряпки со шхуны — с потерпевшей шхуны, учтите! - они в его возрасте выглядят привлекательно, несут в себе, ну, что ли, элемент авантюризма, романтичности, воскрешают прочитанное в детстве у Стивенсона или еще у кого-нибудь.