За столом одиноко сидела прабабушка и доедала картофелину с маслом. Когда все выскочили, она во привычке выглянула через распахнутые двери в переднюю и, убедившись, что подавился не их, а чужой мальчик, осторожно закрыла дверь и безмятежно вернулась на место. Е Нелла и Еленка наперебой заводили речь о машинах и других вещах, которыми увлекался Ондржей, Гамза разговаривал с ним, как со взрослым, но ничто не помогало. «Утешают меня по этому, что я подавился»,— думал Ондржей. Он был не так глуп, чтобы не понять этого. Опасность миновала. Осталась только жалкая смехотворность случая, безнадежно оскандалившего и уронившего Ондржея в глазах этой накрашенной женщины, зама вившей его сюда, чтобы посмеяться над ним.
ПОДКОВА НА СЧАСТЬЕ
Старая пани отвязала волкодава, взяла плетку и палку и вы¬шла из дому. Нелла крикнула ей из окна:
— Подожди, я пойду с тобой! Сейчас спущусь!
Старая пани посмеивалась в саду:
— Что с тобой, Нелла, здорова ли ты? Я тебя не узнаю: так рано? Ну конечно, мой свисток стащили мальчишки.
Те, у кого не было школьных каникул — Гамза, дядя Фран тишек и Ружена,— уже уехали в город. Было раннее утро перво
го дня после рождества. Бабушка собиралась на свою обычную
прогулку.
— А ты не устанешь? — не без иронии обратилась она к дочери.—Я пойду до самого монастыря. Я, голубушка, каждый
день хожу три, а то и пять часов в день и толкаю бабушку на улицу гулять.а вы как думали ? ведь она болеет.
Здесь, над железнодорожным районом, небо из угля и олова,
днем на небе стоит медное солнце, ночью висит жестяной месяц
Каждый глоток воздуха пропитан угольной пылью черной Праги
Анна Урбанова шла молча, упрямая и злая. Скорей бы дойти. Она знала все: как тесна и трудна жизнь и как в ней беспомощен человек. Вдова умела стирать, варить, стряпать, чинит
одежду, убирать в комнате. Она добросовестно заботилась о детях. Но бедность — это не только голод и холод, как думают богатые. Голода семья Урбана пока не знала, даже во время войны
Анна доставала в деревне все необходимое. Бедность — это еще
и ощущение какой-то тесноты, подавленности. Жизнь трудна,
вечно ты связан, во всем помехи, за все приходится расплачиваться, за каждое самое ничтожное отклонение от принятого
уклада. Другие в таком отклонении находят удовольствие, ты —
только тяготы. Никто не учил Анну, как нужно жить, а отроду
она была недалекой. Она это и сама понимала, правда не так
отчетливо, как мы с вами, потому что мы ведь только описываем
все это словами, а она, как всякий человек, иной раз ощущала
все бремя своей жизни.
Перед ними высился Жижковский холм с беседкой на вершине, куда вела, извиваясь, тропинка. Ружена замерла на месте, зарделась и сжалась. Что она наделала? Ведь ей хотелось проявить благодарность.
Все вернулись в столовую. Она была похожа на комнату, из (которой разбежались гости: пустой стол
с остатками еды, безпорядочно сдвинутые стулья.
Ондржея у стены не было. У матери екнуло сердце. К счастью, они скоро увидели мальчика на краю тротуара. Разинув рот, он с увлечением наблюдал, как вожатый и кондуктор старались по ставить на место соскочивший с провода ролик трамвайного тролла. За остановившимся вагоном уже скопилась вереница других, рядом застряли автобусы. Шоферы, ругаясь, объезжали пробку. Анна дотронулась до плеча сына:
— Ондржей, мы пришли. А где же корзинка?
— Там.— Мальчик сделал жест в сторону дома, не сводя глаз с трамвая. Кондуктор и вожатый дергали веревку, пытаясь напра вить ролик. Наконец ролик коснулся провода. Посыпались искры.
— Ондржой! — вдова повысила голос и теребила сына за плечо.— Где корзинка?
Мальчик обернулся и вытаращил глаза на то место, где стоя ла корзинка. Узор тротуара врезался ему в память: белые звезды на серо-синем поле. Нет, нет, ведь корзинка была здесь… Это не возможно! Исчезла, как волшебная шкатулка фокусника! Выражение лица матери изменилось, рот и нос у нее перекосились и затряслись. Она схватилась руками за голову.
— Украли, корзинку украли! — закричала она так громко, что
перепуганный Ондржей отшатнулся, а прохожие остановились.—
Жулики безбожные! Воры, грабители!
Она считала, что у детей Неллы с этими не может быть общего языка. Но она держала свое мнение при себе, как и большинство своих наблюдений, ибо была осторожна и скрытна, и, даже занятая едой, осторожно выжидала, скоро ли эти чужаки - навредят их Еленке и их Стани славу.
Дети сидели на одном конце стола. Перед самым ужином они
Францек внушал Ондржею тревогу. Дело было не только в Лидке. Францек всюду вносил дух сомнения, во всем находил темные стороны. Все в Ондржее восставало против смелой непринужденности Францека. Ондржею казалось, что он вечно спорит с францеком и доказывает свою правоту, но не ему, а самому себе. И поэтому его тянуло к Францеку. Врожденная осторожность говорила Ондржею, что не следует водиться с таким человеком, он осуждал Францека, но хотел быть таким, как он: никогда не колебаться, ни перед чем не останавливаться, ничего не воспринимать трагически. Францек же, пока не встречался с Ондржеем, не вспоминал о нем, а при встречах думал, что Ондржей хороший парень, но недалекий, надо над ним поработать, и поддразнивал Ондржея, предваряя свои колкие замечания о Казмаре словами: «Извини, я не щажу твоих привязанностей»; или, подняв брови, как актер, говорил: «С тобой, конечно, другое дело. Тот, кто хочет выслу житься…»
Какое там выслужиться, что ты твердишь все одно и то же! — обозлился Ондржей и в бешенстве схватил приятеля за руки.
Мол, мужики и бабы только вместе производят на свет что-то новое, порознь им — грош цена.
Гигантская старуха
двигалась, как тело без души. Не меняя сердитого выражения
лица, она прошла среди ожидающих ее близких так, словно была
здесь одна, безразличная к приветствиям и улыбкам. Не потому,
что она не замечала их — старуха до сих пор видит без очков часы
на храме и слышит любой шорох,— но сейчас она молчала, занятая процессом ходьбы: ковер от двери до ее кресла был путем, который нужно пройти без помех; старуха опасалась, что кто-нибудь
подойдет к ней, заговорит и помешает. Она шла без палки и держалась прямо. Голова ее на широких плечах была словно каменная. Медлительность, с какой эта восьмидесятилетняя старуха
реагировала на окружающее, поражала всех. Руки она немного
растопырила, чтобы они не болтались при ходьбе. Она шла как
каменное изваяние, шла туда, куда послал ее волшебник. Наконец она добралась до стола, осторожно, по-старчески уселась, взяла ложку и, не сказав ни слова, сосредоточенно стала есть все, что
ей накладывала Неллина мать.
Старая Витова заботилась о прабабушке, своей свекрови, с п одчеркнутым и враждебным усердием, она говорила не с ней, а о ней, будто о ком-то, кого не было в комнате. они переждали первый порыв, потом, среди вихря и метелицы спустившись вниз, начали аукать, приложив руки ко рту. Но никто не отзывался. Да разве услышишь при таком-то ветре! Немного погодя ветер утих и повалил густой снег, в двух шагах ничего не было видно. Нелла уже не могла определить, в какой стороне находится Гавелская сторожка, куда они должны были приехать. Они блуждали, споря о направлении
Товарищи давно заметили усердие Урбана, его стремление (выдвинуться, обогнать других и не доверяли ему. Как только он появлялся в комнате и подходил к кружку разговаривающих, все замолкали. Ондржей заметил это и страдал от несправедливости. Доносчик он, что ли? За кого они его принимают? Разве он наушник, как какой-нибудь Колушек? Ну и ладно, никто ему не нужен. Одиночество —удел людей успеха — окружало Ондржея. Он не был общителен и за время, которое прожил в Улах, не говорил почти ни с кем, кроме Францека и Лиды Горынковой. Влечение обоих юношей к этой девушке сближало их.
Францек уже жил в рабочем общежитии и работал в красильне, где химические процессы протекают медленно и весь цех похож на царство водяного. В жарком сумраке красильного цеха люди работали полуголыми, там была атмосфера тропического болота, с рабочих лил пот, а ноги зябли на мокром каменном полу. Они вынимали из ванн пропитанные индиго ткани и снова погружали их в ванны, травили их серными испарениями в отбельной камере. Однажды в вентиляционную отдушину влетела ласточка и тот-час упала замертво. «Эх, куда же ты без противогаза!» — пошутил Францек.
Францек не рассердился, как не сердятся на котенка. И правильно делал.
По правде говоря, старая пани наслаждалась этим обычаем больше молодых внуков. Спать легли довольно поздно. В половине второго ночи Нелла, долго читавшая в постели, заметила свет на материнской половине, встала, накинула халат и пошла к матери. Мать сидела за большим письменным столом с зеленой лам пой, напоминавшей о временах старой Австрии. Глядя на этот стол, Нелла вспоминала отца, умершего десять лет назад, и видела его в такие моменты более отчетливо, чем даже на портрете. Старая пани подняла от книги расходов голову, всклокоченную, [но еще не поседевшую, и посмотрела в сторону дверей. Очков она не носила, но смотрела словно сквозь очки. Глаза на ее лице по ходили на лежащую восьмерку. — Мамочка, что ты делаешь? Почему не спишь?
— Все равно мне не уснуть,— коротко отозвалась мать,—
в от и подсчитываю расходы.
— Сейчас? От этого ты и вовсе не уснешь. — Днем на такие дела нет времени,— сказала старая пани.— Ты не представляешь себе, сколько хлопот с этим рождеством.
Сколько было Еленке лет, когда они с матерью заблудились налетевшая метель едва не свалила ее с ног. От ветра, ворвавшегося в уши, у нее даже закружилась голова. Прижавшись к откосу,
на лыжной прогулке? Едва ли двенадцать. Дело было так. У Неллы ослабло крепление как раз перед спуском с холма. Еленка вернулась к ней, стала на колено, сняла варежку и подтянула крепление. Все остальные уже съехали. Гамза, Станислав и еще несколько лыжников быстро пронеслись вниз. Еленка еще не поднялась с колен, а Нелла стояла, наклонившись к своей лыже, как вдруг
Мастер шестнадцатого ткацкого цеха Лехора верил, как и все другие мастера, что если в цехе случилась одна неприятность, жди следующую. И за ней дело не стало. Сразу же после казуса с челноком, сорвавшимся как раз когда в цехе были высокие гости, произошел скандал с Шестаком. Этого еще Лехоре не хватало! До поступления к Казмару ткач Шестак работал очень добро совестно. Здесь же все делалось наспех. Швейные цехи хватали материал из аппретурной чуть ли не мокрым. (Сейчас это кажется невероятным.) Когда Шестак освоился и сообразил что к чему, он тоже научился работать по-здешнему: побыстрее и кое-как. А вскоре, присмотревшись, он решил обвести мастера вокруг пальца и стащил у него ключик от счетчика утков. Мастер недоумевал: «Куда я дел ключ?» А Шестак, выждав удобный момент, открыл механизм, подтянул там цепочку, а потом пожалуйте — дал такую выработку, что весь цех ахнул и дивился на него как на рекордсмена. Однако ж всякое излишество вредит. Шестак зарвался, очень ему понравилось творить чудеса, не стал следить за счетчиком, и тот ему отомстил.. Старых красильщиков мучил ревматизм, который в Улах рекомендовали лечить так: пойди в лес, разденься по пояс и ляг на муравейник.
Мысль, что она сама могла бы всю жизнь, из года в год, изо дня в день, быть прикованной к машинам, приводила ее в отчаяние. Ей казалось, что заработок рабочих — это хитро придуманный выкупной платеж, с помощью которого ее семья покупает себе свободу, и она не могла прямо смотреть в глаза рабочим. Но эти хмурые люди, видимо, гордились своими станками, как шофер гордится автомашиной. Что-то от изобретательской гордости передавалось рабочему, который обслуживал этот станок, директору Выкоукалу, заказавшему этот станок для фабрики, и мастеру, отвечающему за станок, и как-то связывало хозяев и рабочих — этих классовых врагов. Машины — это мужское дело, как математика и война, ими движет вечный дух состязания, мужской дух.
И когда барышня Казмарова со своими провожатыми подхо дила к ткацкому станку, лицо ткача — даже того хмурого, одноглазого — прояснялось не столько из учтивости к дочери Хозяина, сколько из гордости своей Машиной и тем, что он и его станки вместе умеют сделать. Моторы вращались, счетчики отсчитывали обо роты, основы текли, челноки летали из стороны в сторону так, что рябило в глазах.
Накрутил такие астрономические цифры, что обман стал очевиден и младенцу. Всем было все крайне понятно.
Но барышня не спешила к машинам. Она смотрела на руки Галачихи, быстро бегавшие с крючком по пестрым нитям, и откровенно вздыхала с беспомощным выражением человека, никогда не державшего в руках ничего, кроме пера: «Ни за что в жизни я бы этого не сумела».
«Какая некрасивая,— подумал Ондржей, глядя на девушку в очках.— Совсем не похожа на Хозяина».
В ее интересах работать быстро,— не понижая голоса, сказал при Галачихе директор Выкоукал, добавив: — У наших работниц это дело спорится лучше, чем у мужчин.
Только он произнес эти слова, как Галачиха, словно нарочно, сбилась и начала снова. Ей хотелось швырнуть в них иглой; она терпеть не могла, чтобы кто-нибудь глядел ей на руки и говорил о ней, когда она наводила бердо. Есть люди, которые любят показывать, как они работают; по есть и другие, которых это раздражает. Галачиха принадлежала к последним и ничего не могла с со-о поделать. Когда кто-нибудь смотрел на нее, она сбивалась и теряла сноровку.
Я уже прихватил их по дороге,- засмеялся Казмар и по
казал комки хлопка. Наклонившись над лупой, он и мастер говорили у окна. Ондржей тщетно напрягал слух. Потом Хозяин вдруг
прервал разговор, вернулся в цех и сказал:
Ну, а цилиндры? — и шагнул к машинам. В порядке, Хозяин, ответил Тира, имея в виду, что сукновальные цилиндры установлены правильно.
