Книги Марии Пуймановой|

Увидев, что мастер Тира входит в ворота, Ондржей спохватился: пора в цех; преодолев неловкость, он поспешил к своему рабочему месту.

Еще не было гудка! — кричали ему, но он не оглянулся Францек махнул рукой: «Пропащий для общества человек!»
Не приставай к нему — новичок. Это у него пройдет.
Пройдет, когда обожжется как следует.
Лидка посмотрела вслед мастеру и Ондржею.
У Тиры, слыхать, неприятности с заказом для Румынии,— сказала она тихо и многозначительно.— Мне говорила одна ткачи ха, что они хотят на него жаловаться: дает плохую пряжу, рвутся утки, а ткачи — плати штрафы. А в общем, люди чего только не наболтают!Обрывы могут быть и из-за краски.
У нас никогда не узнаешь… когда вылетишь за ворота, да? — сказал Францек.— Мы здесь как птички, каждую минуту можем полететь.

Но фабрикант испытующе погладил цилиндр ладонью, понюхал
кожу , провел ею по щеке и сказал:Вы работали низкие номера, сейчас работаете высокие, цилиндры загрубели, надо их разгладить. В шорную! Не могло быть и речи, чтобы Тира не заметил такого грубого промаха, и когда Казмар для проверки отвинтил парные цилиндры, они, разумеется, оказались в порядке и соответствовали стрелкам, указывающим направление вращения.

Пять самолетов, похожие на стрекоз, летели строем диких гу сей. Это были красивые машины. Ворчание пропеллеров то затихало, то нарастало в просторе неба, озаренного алыми лучами солнца. Мальчики стояли взволнованные. Потом они бросились бежать за самолетами и, ей-богу, какую-то секунду не отставали от них. На бипланах с продолговатым корпусом, похожих на тело чайки, мальчики увидели чехословацкие опознавательные знание и номера на бортах. Станислав уверял, что видел пилота. Самолеты исчезли. Мальчики обсуждали, сколько груза поднимает такой самолет и сколько их надо, чтобы разбомбить Прагу. — Твой папа тоже против войны? — спросил Станислав. — У меня нет отца.
— Развелись? — сорвалось у младшего Гамзы. Мальчик из Льготки удивленно посмотрел на него. — Мой отец умер в этом году на святую Анну,— сказал он.
Станислав смутился.
—     Когда мы будем большие,— сказал он, чтобы развеселить Ондржея,— у каждого человека будет свой самолет. Как теперь велосипед.
—     Держи карман шире! — скептически отозвался Ондржей, и в его голосе прозвучала интонация матери. Оптимизм мальчика с электрическим фонариком внушал ему недоверие.
—    «Люцерной» уже сияет на рекламе ее имя.
—    Актриса, взяв сумочку и песика, вышла, а Ружена убрала скорлупки.
—     Девушки из парикмахерской собирались на вечеринку и с не
терпением ждали конца рабочего дня. И охота же вам! Те, которым идти было некуда, нервничали, вспоминали о матерях, о далеком родном доме и о проклятой жизни. Ружену гоняли каждую
минуту.

«Пока — что?! Чего я, собственно, хочу добиться?»
По чему ты ходишь, как неживой, Урбан? Ну вот, пора спать, гасим свет. Циклопический глаз вращающегося прожектора, который светит с небоскреба всю ночь и бережет Улы от пожара, воров и злоумышленников, через минуту заглядывает в комнату, но даже и этот проклятый свет не мешает Новаку, спящему над Ондржеем в подвесной койке. Новак дышит, как загнанный зверь, но он преодолел усталость. Мы только люди, и такая жизнь становится противной. Ондржей ложится, мечтая о том, что где-то есть остров спокойной тишины, надо только предаться воспоминаниям о прошлом… Но он уже засыпает и спит как убитый тяжелым сном, пока утренний звонок не заставит его вскочить на ноги, и танец начинается сначала. Живет за него кто-то другой, а на долю Ондржея остается только напряженное внимание и предельная усталость.
Ондржей был старательный новичок, мастер Тира скоро за метил это. Через месяц у Ондржея уже были лучшие отметки во всей смене, и ребята дразнили его: жестами показывали, что он выскочка и стремится выкарабкаться наверх.
Для тебя, машина, возьмем веретенное жидкое, а в мотор им цилиндровое. У меня для вас есть все масла и тавоты, а?

Эта мельница принадлежала Ондржею, а смастерил ее отец, вернувшийся с войны.
Вацлав наводил порядок в мастерской, ворчал, что порастеряли инструмент и многое заржавело. Он попросил у почтальона велосипед, посадил сына на раму, и они поехали в Радиште покупать недостающий инструмент. Там Ондржею и был куплен знаменитый складной нож с намагниченным лезвием. Только теперь Ондржей понял, что значит мужчина. Мужчина возьмет тиски, за жмет в них ключ и выпилит в нем бородку. У него есть всевозможные клещи, разводные ключи и множество шурупов, гаек и про волоки. Он повелевает огнем и металлами, умеет открыть любой замок, вообще разбирается во всем. Когда мать ссорится с теткой, он только посвистывает. Брось ты, мол, сердиться, Аничка. Оставь те вы друг друга в покое, бабы.
Отец был явно главнее матери, которая вечно суетилась у пли
ты, нетерпеливая, усталая, хмурая. Во время войны она работала
на чужих полях за меру картошки, за горсть крупы. Трудно было
привыкнуть к этому ей, дочери пражского привратника, когда-то
служившей в горничных; она никак не могла забыть своего прошлого. Но война приучила женщин ко всему. Когда льготского
сапожника забрали в солдаты, Анна сама сшила детям сапожки.
Но сапожки вышли неудачные: жали. У Анны был такой характер: она всем жертвовала ради детей, но потом попрекала их этим.
Человек над собой не властен.
Отец рассказывал Ондржею о псе, помеси волка с собакой, который бежал за поездом, когда хозяин уезжал, о бронепоезде, о китайцах, о компасе капитана.

Узкогрудый Колушек, сделав непроницаемое лицо, взглянул на аттестат, потом на подростка, откинулся в кресле, и в глазах у него мелькнула насмешка.

Вы очень богаты, молодой человек?
Ондржей сделал шаг вперед и вытаращил глаза.
Ну и потом негры рано становятся взрослыми. В десять негритянку уже выдают замуж.
Дайте мне эту куклу, возьму ее своей дочке,- попросил какой-то папаша.
Мы сдадим ее в музей,— решил мастер.— Хозяин собирает всякие находки. Они часто попадаются. Когда у меня была своя фабрика, мы нашли в хлопке три доллара — видимо, рабочий за шил свою получку. Хлопок был из Луизианы.
А помните, ребята,— сказал Францек Антенна,— когда был процесс братьев Гарвей, мы нашли в хлопке письмо от рабочих. Еще его Розенштам переводил: «Товарищи, боритесь против судебного произвола…»
Работать, работать, разойдись! За дело, ребята!
Тира, конечно, пас перекрыл,— не унимался Францек, уже взявшись за новый тюк.—
Он барахлом не занимался, пряжа у него была высший сорт — сплошь «Луизиана».
У нас тряпичная кукла, а у него доллары!
А ты бы тоже был рад доллары найти!
Насмешек Ондржей боялся больше чем опасных машин, но отвечать на насмешку он умел скорее кулаком, чем шуткой. Хороший он парень.

Но сейчас ему не оставалось ничего кроме как подождать, пока схлынет толпа и освободится привратник, у которого можно спросить, куда обратиться. Люди шли бег конца, лица, сонные и покрасневшие от холода, исчезали за воротами, уходили в тень, и взамен приходили другие такие же. Под мышками они держали потертые портфели из искусственной кожи, купленные в казмаровском кооперативе. Все были в коротких пальто и шарфах от «Яфеты», в кепках с козырьком — эта одежда походила на обмундирование армии труда; у каждого был свой контрольный листок, своя жизнь, и в этом была тайна. Незнакомые люди, и каждый словно лист за семью печатями. Так они шли. Женщины держались вместе, образуя островки в мужском потоке. Иногда слышались женские голоса, певучий говор девушек — улецкая речь создана для женщин. Шли деревенские девчата в платочках и широких юбках, шли барышни в беретах, шли пожилые женщины — девы Марии и святые Людмилы — все к Казмару. А там, на востоке, где еще не занималась заря, низко, над самыми гребнями гор, висела утренняя звезда, будто перезревшее яблоко, и светилась ярким светом, напоминая о домашнем очаге, овчинах, петухах, хуторах, пашнях.. И было черно от толпы. Казалось, что людей шло гораздо больше, чем на самом деле, что с ними и те, кого они оставили дома: молодые жены в еще теплых кроватях, спящие дети, свернувшиеся калачиком, и старухи, и дровосеки, и родственники, живущие где-нибудь за океаном, это всё очень хорошо.

Он поднял ногу и тер колене но, морщась от боли. Трое зрителей внимательно наблюдали
за ним.
—    Пойдем играть, Станя, пошевеливайся! — подбадривали eго
товарищи по команде.
Мальчик опустил ногу, повернулся и молча пошел прочь.

Мальчик в трусиках и майке был красив. Гнев отражался в его движениях, на лоб свисала упрямая прядь, губы были сжаты. Он отошел, чтобы овладеть собой и преодолеть желание заплакать; оглянувшись, он громко крикнул:
С «сапожниками» не играю! — и пошел дальше.
— Я сыграю за него,— вызвался один из зрителей, но его предложение осталось без ответа. Жижковцы разжаловали судью, отняли у него свисток, и игра продолжалась.
— Что ты, братец,— шутливо сказал Гамза, отдергивая руку.— Больно! Ну и силища у тебя!
Мальчик нахмурился, словно услышав фальшивую ноту.
—    Нет,— сказал он.
—     Ну, вот что, Станислав, поговорим серьезно,— начал отец,— будь мужчиной, не делай из мухи слона. Ничего не случилось.
—    Дай честное слово! — все еще волнуясь, воскликнул Станя. Голос его звенел, как натянутая тетива, казалось, мальчик вот вот расплачется.
Мать ужаснулась. «Чем успокоить мальчика?» — раздумывала
она, стоя перед ним пристыженная, беспомощная.
— Послушай, Станя,— начала она,— ты же знаешь, что мы
тоже люди. Ну, немножко поссорились… Ведь и вы с Еленой ссоритесь. Гамза отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Мальчик заметил
это. Он ловил каждый признак примирения.

Все это было замечательно, и — ничего не поделаешь — Ондржей был покорен «Яфетой».
Что-то сейчас делает этот бедняга, который так надул Ондр жея? Ужинал ли он? Жизнь сломила его. Но Ондржей не виноват в этом. Не может весь мир равняться по неполноценным.
Ондржей замотал потуже шарф от «Яфеты» и пошел спать на
вокзал. До полуночи его там не тронут, а после полуночи найдется место на скамейке в городском сквере. Ондржей шел быстро,
чтобы согреться, и мысленно разговаривал с Казмаром, рассказывая ему, как он, Ондржей, не уступил матери и отказался работать
в пивной «На небе», где можно сгнить заживо. Потом он сказал
в глаза Хозяину правду о том, что у ворот его фабрики, в окошечках его контор грубо обращаются с людьми, а он, Хозяин, без
условно, не знает об этом. Потом Ондржей замолвил словечко за
бедного клейщика. Казмар (совершенно такой, как на портретах)
очень серьезно и с интересом слушал Ондржея, и они советовались, что предпринять.
И в самом деле: что остается человеку в негостеприимном чужом мире, как не помечтать?
—Вот они, господин Колушек.
Тщедушный человек неразборчиво расписался на каждом листе и поставил печать, после чего рассыльный снова унес их Немного осмелевший Ондржей подошел к столу и протянул свои документы:
Будьте так добры… Я… записаться… в школу казмаровской молодежи.

Но попробуй-ка найти человека в загородном местечке: улицы без названии, только перенумерованы. Домики похожи один на другой как две капли воды,— опять эти кубообразные домики, вроде как бы детеныши тех, больших! Словно кубики из игрушечного строительного ящика, они были расставлены по косогорам. Заборов в Заторжанке не было, только тротуары; весь поселок представлял собой цветущий сад, и люди здесь жили счастливо, словно на картинке «Четыре времени года». Ондржей шел, глядя на номера, над головой у него потрескивали ветки. Он не увидел, а скорее догадался по этим звукам, что на деревьях находятся люди и собирают сливы. На траве стояли корзины, на дороге во многих местах попадались сломанные ветки. Ондржею захотелось, как в Льготке, стащить сливу. Его ладонь щекотало холодком, он уже ощущал во рту вяжущий, кисловатый сок надкушенной сливы. От этого сока стягивает нёбо, и он брызжет прямо на Тонду Штястных, того самого, которого взрывом оторвало палец… Но где там, здесь не наворуешь слив здесь у деревьев есть глаза! Стояла ясная осень.
Вы явились на день раньше. А время — деньги, прия тель! — язвительно сказал Колушек своим бабьим голосом.— Уж
эти пражане, всего у них избыток!
У Колушека было серьезное лицо, но он, видимо, забавлялся смущением Ондржея.

Яркий свет проник в окно вагона. Ондржей открыл глаза.
У самого вагона он увидел широкие фабричные окна и большой
цех, в котором виднелись контуры громадных машин. Чья-то
тень мелькала за огромными окнами, человек нагибался, выпрямлялся и снова склонялся, словно осматривал что-то. Вокруг было
темно, и все это походило на видение. Ондржей вскочил на ноги,
испугавшись, что проедет Улы, схватил чемоданчик. Какая-то
женщина в платке, пронизанном по-монашески, певучим, убаюкивающим говором успокоила его: пусть, мол, сидит, надо подо
ждать еще минутку, к тому же поезд идет только до Ул. «К Казмару? — допытывалась она.— Очень вы молоденький».
Ондржей выехал из Праги накануне вечером. Сейчас было раннее утро, еще темно. Пока он клевал носом, пассажиров при было, множество людей село в вагон на последних станциях; молодежь, женщины — все охали на работу к Казмару.
Ондржей в полной готовности стоял у дверей, чуть вздраги вая от утренней стужи и нервного ожидания, и смотрел вперед. Поезд медленно двигался, и сверкающий куб здания был виден, казалось, сразу с фасада и с боков. Внутри лампионы, словно мишени, отмечали этажи; для путешественника, смотревшего из окна поезда, эти огни смещались и как бы поворачивались, а когда Ондржей зевнул то увидел много интересного.
Старший
брат влепил братишке затрещину и отнял у него мяч. Судье
остался свисток, с которым он беспомощно бегал около ссорящихся!
и оглушительно свистел.
Подбитый игрок стоял в стороне.